Вероятно, если бы тебе было лет на пять побольше, у тебя бы хватило терпения и сил совладать со мной и собой. Но общение со мной, это бег по минному полю, причем с препятствиями.

На неправде ничего долгоиграющего не строят. И все больше я понимаю, что вряд ли полюблю кого-либо вообще.

Я всегда буду в тебе и с тобой. Хочешь ты этого или нет – ты не забудешь меня. И я надеюсь, что когда горечь пройдет и обида выветрится, когда справедливые упреки перестанут заполнять тебя (а это произойдет непременно), ты вспомнишь и обо всем том хорошем, что происходило у нас с тобой. Потянешься к тем горизонтам, которые я старался открыть и показать тебе. К той себе, которой ты можешь стать.
Мир – он очень прикольная штука. Он взаимный, разный, живой. Он жадно забирает и охотно отдает – нужно только открыться и попросить. Это зависит только от тебя.

Живи и дари жизнь другим.
Искренне твой, Д.

После вчерашнего разговора я окончательно вспомнил себя в 20 лет, болеющим болезнью человечества под названием – любовь. В данном случае с диагнозом – «любовь страстная», с соответствующими симптомами – лихорадкой, временным помрачением рассудка и безудержными приступами эгоцентризма. Болезнь осложняется возрастом, больной и отсутствующей привычкой к осознанию происходящего.

Любовь может и созидать, и разрушать. Если ты меня не слышишь, как ты можешь любить меня? Я понимаю тебя.

Ничего, время лечит и выправляет. И твое чувство перерастет в более очеловеченный и спокойный вариант, либо умрет. Именно очеловеченную версию я и культивировал все время. Помнишь, я постоянно говорил тебе, что ты человек и старался, чтобы в тебе проснулся разум и понимание.

Последняя песня на этом диске называется «The Letters». Написал ее замечательный мудрый человек – Leonard Cohen. Слушай ее, не плачь и думай – о вечном, об осени, о золоте кленовых листьев, о подвигах и принцах, о войне и крови, о родителях и любви, о музыке звезд и обо мне.

Чудеса бывают. Они случаются чаще, чем кажется. Вообще-то они случаются каждый день, а возможно и чаще. Мир переполнен невозможными вещами, начиная с жизни вообще и заканчивая каждым утром, в которое мы просыпаемся.

Каждую ночь ты уходишь в небытие, проходишь по раю и аду, по всем небесам, где хочешь ,вспоминаешь, зачем ты попала в этот мир и что ты делаешь в этом теле, осознаешь, что ты, Бог и мир – единое целое, что сверкающая, сияющая вселенная принимает всех, и что границы придуманы, а твое страдание выбрано тобою добровольно, и возвращаешься в тело снова, окончательно забыв все увиденное.

Ты знаешь все, нужно только вспомнить. Ты думаешь, что ты – это имя. Что ты – это тело. Что ты пол или раса. Что ты – это кровь или фамилия. Что ты — это образование или гражданство. Что ты – форма или формат. Это правда.

Но ты всегда немного больше. Помнишь эти пронзительные ощущения бытия? Снежинка, превратившаяся в каплю на твоей горячей щеке, и вдруг ты понимаешь, что это капля из соленого зверя по имени океан, и она проделала долгий путь, чтобы отдать тебе свое тело. Желтый лист, скользнувший тебе под ноги, — и ты замираешь, ошеломленная синим небом, запахом прелой вечности, солнцем, источником тепла и света – вселенной. Это тоже счастье.

Очнувшись, ты снова бросаешься в поток событий, которые ты не выбирала, поступков, которые не наполняют и не осмысляют тебя, движений неизвестно зачем и куда, поток городской бессмысленной суеты, чтобы выглядеть, казаться, состояться, и доказать что-то людям, к тебе равнодушным. Но сердце твое помнит этот лист и эту снежинку.

Никакое платье не заменит прикосновение к родной теплой коже. Кончиками пальцев, едва касаясь, ты проводишь рукой по руке. Рельеф тела, ощущение, энергия. И это тоже счастье.

Детский смех, голоса друзей, ощущение покоя и безопасности, радость полета или скачки, упругий ветер в лицо – что тебе снится? Боль разлуки, раздраженные крики, желание спрятаться или убежать, ощущение одиночества и тоски, невозможность поверить в лучшее в людях и себе – что тебе снится? Капля океана на твоей щеке?

Представать, что ты слушаешь радио, чистый и сильный FM-формат в хорошем стерео, и вдруг начинаются помехи, шум и скрежет, а потом сигнал пропадает…

Так вот, как бы безумно это не звучало, сначала мне нужно отдать весь объем информации, послания, если угодно, а потом мы уже можем общаться или не общаться – это уже вторично. Вероятно, писем будет примерно шесть. Может быть с определенным временным интервалом. Этот процесс имеет начало, поверь, у него есть и конец.

У меня ощущение, что у тебя есть задача, предназначение, и тебе обязательно нужно его вспомнить.

Сейчас за окном идет дождь – небо плачет. Оно плачет о нашем одиночестве – мы всегда будем одинок. Самое близкое общение, самое тесное объятие не заполнит самую тонкую в мире, самую крепкую в мире мембрану, разделяющую людей. Мы все бредем куда-то, бежим, торопимся, встречаем попутчиков, некоторых на ночь, других – на всю жизнь, полуслепые, полуглухие, чуть безумные, почти в беспамятстве.

Иногда ты останавливаешься и что-то понимаешь. Как будто стрелка компаса оживает и начинает подергиваться, словно приглашая тебя куда-то. Например, выйти из себя и никогда не возвращаться. Повернуть не вправо или влево, а вверх. Проснуться, в конце концов. Ты спишь, хотя тебе кажется, что ты бодрствуешь. Цвета выглядят по-другому, и к эмоциям можно прикасаться, вещи не осмысляют, и логика у мироздания не прямая, а синяя.

Мои датчики говорят мне, что скорее всего, ты не проснешься, я и сам все чаще проваливаюсь в беспамятство, хотя агония, если она наступит, будет продолжаться еще долго. Но знаешь что. Я не променяю свое иногда столь мучительное бодрствование ни на какое сладкое божественное забвение. Я хочу знать, понимать и жить с широко открытыми глазами.

Через десять лет ты будешь сидеть в легком белом платье на берегу теплого моря, смотреть на умирающий закат, слушать стоны прибоя, и ты вспомнишь меня и музыку моих слов. И все свадьбы, работы, ребенок, карьеры и ссоры пробегут перед твоими глазами как вечный калейдоскоп, который сопровождает нас всю жизнь, как мотивчик, который услышан в радиоприемнике и вертится в голове, не отпуская…

И ты улыбнешься. Чтобы не засыпать никогда.

Итак, слова сказаны, стрелы выпущены. Курс изменен и вся громадина сознания, инерционно идущая по обывательскому фарватеру, слегка изменила курс. Вначале изменение маршрута будет не так заметно, но потом миллиметры сложатся в мили, и корабль найдет свою, и только свою гавань. Порт прописки.

Знаешь, я вылепливаю прямо на ходу ценности и системы оценок, и, общаясь с тобой, я ссылаюсь подчас на самого себя, но это пока… Я верю (и даже немного знаю), что в солнечный будущий день я увижу тебя с блестящими, умными и все понимающими глазами, сильную, нежную и красивую, понимающую и смеющуюся над всеми нелепыми вещами, который каждый день творим мы, люди.

Наверное, я кажусь тебе иногда громоздким, неуклюжим, иногда смешным. Темный декабрь неумолим, но желтые окна домов, где ждут, спасают положение. Мне так хочется, что ты не упала, не остановилась, не испугалась.

Я снова бегу по краю обрыва, справа я вижу то ли восход, то ли закат багрового светила, слева все скрыто туманов, который иногда я прозреваю и тропа моя узка. Не вижу конца и начала моего пути, лишь события в виде хлестнувшего лицо ветра или блеснувшей с неба россыпи звезд будоражат мой взгляд. Но проходят и они.

Кривые рожи подчас корчит судьба и молчит Бог, координаты оценок и морали рвутся в клочья, и обваливается дефолт оценок в очередной раз. Я давно не пытаюсь вместить калейдоскоп событий тонких в коробочки объяснений. Грозен и ужасен лик мой бывает, а через секунду я лежу, маленький и заплаканный и кричу, и грожу кулачком небу. Добегу ли я до замка в глуби леса, до храма с куполом до неба, до последнего своего обрыва перед океаном – не знаю. Не знаю.

Дни, как песок между пальцев, и очередное лето с легкой улыбкой (как будто ничего и не было, и оно не целовало меня солнцем и не умывало дождем), и острое осознание неповторимости и необратимости этих (очередных) недель и новый кленовый лист у меня на столе, еще желто-зеленый, еще живой. Дефолт привычных наслаждения и повторяемость их не наполняет. И только поступки и творчество освещают путь (вместе эта парочка просто неотразима).

Вероятно, я дождусь того счастливого момента, когда ты широко раскроешь свои очи и увидишь то, что можно увидеть.

Как хочется иногда залезть в твою голову и убрать пару плотинок и перемычек (но, увы, нельзя, ведь это твоя жизнь). Мы всегда немножко больше, чем нам кажется. Всегда.

То, что ты испытала, прочитав письмо и двигаясь, не в силах унять охватившие тебя чувства – это голод души, голод духа. Это рождение. Постарайся запомнить и сохранить эти ощущения. Это часть эталона.

Знаешь, когда в первый раз слушаешь серьезную классическую музыку – она кажется неперевариваемой какофонией. Хаосом. Но это не так. Просто у нас нет вкуса к этой музыкальной пище. Воспринимать такую музыку – определенный труд. Усилия. Но вознаграждение с лихвой компенсирует все затраты.Чтобы воспринимать то, что я пишу и говорю тебе, — тоже необходим вкус. К духовной пище. Но награда превысит ожидания. То, что для куколки является смертью, для бабочки является рождением.

Когда ты идешь по этому пути, красок становится больше. Не 7, а 16 000 оттенков. Потом 32 миллиона. Потом количество не имеет смысла. Ты читаешь характер с лица, и по интонациям узнаешь о намерениях человека. Мера твоего понимания растет, и вдруг в мире вокруг тебя появляются удивительные интересные люди. А потом ты осознаешь, что люди начинают искать твоего общества, потому что ты даешь им знание мира и их самих.

Книги стоит читать, потому что они тоже беседа. Интересный разговор, просто он впаян в структуру времени. Растянут. Человек уже умер, но он говорит с тобой. Они дают понимание, а понимание увеличивает количество точек опоры. Количество рецепторов. Ты начинаешь бежать не на двух, а на ста ногах. Говорить на тысяче языков. Перестаешь обижаться. Начинаешь не потреблять ситуацию, а создавать ее.

Никогда не возьмешь там, где не положил.

Не пытайся затолкать сейчас все в какой-то формат. Определить все происходящее. Назвать каким-то словом. Боюсь, что пока у тебя его просто нет. Религии, психологические теории, учения. Это все формы. Они нужны как костыли. Мы слабые и больные, мы нуждаемся в подпорках в виде ритуалов – и это правильно. Но сейчас просто дыши и ощущай. Не пытайся подобрать мне определение и название. Всегда хочется объяснить и успокоиться. Но не в данном случае.

Только любовь спасает и оправдывает. Большая любовь. Не маленькое эгоистичное себялюбивое чувство, сильно разбавленное ревностью, непониманием и отсутствием зрелости. Любовь, которая соединяет и наполняет, а не разбивает и обессиливает. Пережить такое чувство – большое счастье. Большинство людей никогда не переживают его. Потому что нужно чем-то взять и прожить. Сердцем, наполненным вкусом.

Не пытайся идеализировать меня. Я обладаю таким же набором пороков и недостатков, как и любой представитель человечества. Как и ты. Просто я лучше изучил это и нашел дорогу, как и многие до меня.

Хочешь пойти по ней?

Это первое письмо из серии из семи писем, которые Дима писал девушке.

Привет!
Такие письма – это стрелы, которые ты запускаешь за стену крепости, с трудом представляя адресата (точнее: рельеф внутреннего убранства крепости – души). И в этом заключается и смысл, и суть полета стрелы. Смысл ее – в движении в неизвестность.

Вероятно, полное знание будущих событий – пытка. Как впрочем и вечное бытие (помнишь, в Евангелии, Бог сказал человеку, не пожелавшему дать Богу место для отдыха, — иди и будешь ходить вечно). Наверное, в 20 с небольшим об этом не думают. Я ничего не знаю о тебе – и это хорошо. Неизвестность обнадеживает.

Я физиогномист – и посмотрев на лицо собеседника, я вижу характер. Я колдун – и взглянув в глаза, я нащупываю ниточку твоей судьбы. Я психолог-практик – и фиксирую тембр твоей походки, модуляции голоса, параболы и орбиты движений запястий. Я нащупываю пороки и добродетели, пристрастия и антипатии, склонности и привычки. Это не долгий способ завести знакомство – это восхитительный джаз общения. Я надеюсь, что ты обладаешь вкусом к распитию таких эмоциональных напитков (вероятность этого 50х50 – правда?)

Я даже не помню сейчас твое имя, но это неважно, потому что я умею кончиками пальцев прикасаться к шероховатости, живой поверхности сердца.

Я не знаю, знакомо ли тебе пронзительное счастье понимания, когда ты дышишь одним воздухом, говоришь на одном, возможно марсианском, языке, когда начатая фраза не требует продолжения, и слабости прощаются (на фоне бесконечных затяжных боев между мужчинами и женщинами, белыми и черными, богатыми и бедными) и комплименты говорятся, и между вами не висит время долгов (а имеет место южная осознанная ответственность), и обид (это занятие бессмысленно по определению), а имеет место быть легкая смеющаяся беззаботность. Я жил в этом мире – и он прекрасен. Проживание только таких отношений имеет смысл.

Если уподоблять строки мелодиям, то написанное мною сейчас имеет отношение к джазу. Это и есть джаз. Импровизация с любовью к жизни, частью которой являешься и ты. Если тебе будет грустно или тяжело, вспоминай мое письмо. Помни, что мир – он может быть светлым и легким, он играет.

А мы все люди, которые играют в игры. Помнишь, когда тебе приходила смс-ка от любимого человека, которую ты долго ждала, как расцветал яркими акварелями серый будничный мир. Это чертова субъективность, это благословенная пристрастность. Но это не имеет отношения к вечности, частью которой ты безусловно являешься.

Искренне Ваш, Д.З.